Теги

Кругом народ


Аккаунтов68482
Статей26976
Просмотров за день
Яндекс.Метрика

Реклама


С каждым годом я все больше и больше верю, что какая-то добрая таинственная сила хранит для меня все самое лучшее, что есть у моего озера и что само озеро бережет для меня самые радостные свои встречи и самые тихие свои расставания.
Так случилось и на этот раз... С неделю (да какое там с неделю: все лето и вся осень были в этом году совсем непутевыми) над нами безумствовали тяжелые восточные ветры, перемешивая рваной волной остывающее позднесентябрьское озеро с гнетущей хмарью, что опускалась на воду под тяжестью черных осенних туч. Восточные ветры то и дело крутились. То они приходили к нам вместе с духотой юга — и тогда свинцовая хмарь, спускавшаяся с неба, начинала подсыхать под языками южного тепла и оборачиваться душной суховейной тревогой, какая бывает всегда в пересохшем без дождей предпожарном июльском лесу. То поворачивали вдруг к северу, чтобы с другой, еще не исхлестанной волнами стороны обрушиться на наш полуостровок-деревушку на этот раз промозглой ледяной сыростью-мраком.
Я терял счет этим тревожным, гнетущим дням, окончательно терял веру в радиоприемник, на который недавно почти молился, дожидаясь в сводках погоды хоть какого-то намека на лучшее. Но сводки по-прежнему выдавали для моих мест безлико-усредненную информацию по части переменной облачности с кратковременными дождями, что на деле честнее было бы назвать просто дурной погодой.
Вот и в этот вечер радиостанция «Маяк» в своей восьмичасовой передаче не пообещала мне ничего нового. За окном уже разлились вечерние сумерки, смешанные с мраком непогоды, и я только с помощью электрического фонарика подтвердил свое опасение, что лучшего нечего ждать и завтра: луч фонарика высветил через стекло столбик термометра, висевшего за окном, — термометр по-прежнему дремал на шестиградусной отметке. Вот так вот и утром, и днем, и вечером плюс шесть при сыром северо-восточном ветре без каких-либо намеков на близкий морозец, который разом оборвал бы затянувшуюся непогоду.
Уже за полночь я поднимался с постели, подходил к окну, надеясь наконец встретить хоть какой-то просвет в ночных тучах, хоть одну-единственную звездочку-искорку после стольких дней круглосуточного ненастья. Увы, за окном и ночью был только мрак, урчащий, хрипящий ненасытным ветром. Неужели на этот раз не увижу я перед расставанием своего озера тихим и добрым?
Неужели лишь грохот ветра да клочья рваной волны останутся мне в дорогу, останутся последней памятью до новой весны?
К утру над озером прошел дождь, густой и тяжелый от предзимнего холода. Тропинка от двери моего дома к воде от дождя вздулась ледяным киселем.
Я осторожно ступал на эту раскисшую дорожку, боясь поскользнуться и пролить из ведра воду. Все мое внимание, наверное, как у канатоходца, было отдано лишь короткому отрезку пути, который сейчас мне предстояло преодолеть, и больше я не замечал ничего.
Но вот опасность миновала. Я у двери дома. Ведро поставлено у порога. И тут откуда-то сверху пришло ко мне вдруг негромкое птичье щебетание: «тили-вили, вили-тили». Я поднял голову и увидел ласточку...
Да, это была ласточка-касатка, та самая, что вслед за черными стрелочками весенней травы исправно являлась ко мне после своего зимнего путешествия и обязательно устраивала рядом свое гнездо.
Если лето обещало быть теплым, ровным, то ласточка-касатка строила свое гнездо прямо под крышей моего дома. А если что-то подсказывало этим птицам о холодном лете, то гнездо ласточки лепили уже где-нибудь на чердаке или в сарае. Честное слово, для меня это была очень верная примета. Случалось иногда и такое, что птицы устраивали свое жилище под скатом крыши, но не с южной, а с северной стороны, и тут ласточки не обманывали меня: лето выпадало очень жаркое, и летнее тепло заглядывало далеко в сентябрь. А вот в этом году касатки устроили свое гнездо у меня в сарае. Как-то отыскали туда путь-дорогу и только там, под защитой прочных стен и крыши, согласились на этот раз выводить птенцов.
Птенцов ласточки вывели и на этот год, но выводили их долго. Часто по лету стояли у нас совсем не летние холода, когда столбик термометра даже к полудню не дотягивался до десятиградусной отметки. В такие промозглые холода мои ласточки куда-то исчезали — может быть, улетали далеко за кормом, а их птенцы-крошки подолгу пребывали в сне-бездействии, дожидаясь родителей и хоть какого-то тепла.
Но тепло так и не порадовало ни птиц, ни людей за все лето. Выбравшись наконец из гнезда, молодые ласточки какое-то время были возле нас, а потом, окрепнув крылышками, улетели из деревушки вместе с родителями.
По всем птичьим наукам ласточкам-касаткам никак не полагалось раньше второй половины сентября покидать наши места. Я привык видеть всегда этих веселых быстрых птичек возле своего дома сразу же после первого густого инея — тогда ласточки, будто прощаясь, прилетали к своим прежним гнездам, день-другой были возле людей, а там уж, не дожидаясь нового ноч кого мороза, улетали от нас до новой весны. Я привык к таким встречам-прощаниям с ласточками-касатками и хорошо знал, что до этого, до первого ночного мороза, мои знакомые птички проводят время возле болота, где для них было, видимо, побольше пищи. Вот и в этот год я не раз заглядывал к знакомым болотцам, куда обычно и переселялись до отлета и ласточки-родители и ласточки-птенцы, но, увы, никаких ласточек там так и не встретил...
Неужели дурная нынешняя погода изменила и все птичьи порядки? А что же тогда остается озеру и рыбам, которым никуда не улететь, не скрыться?..
Как завороженный, смотрел я на свою ласточку-гостью, слушал ее не громкий щебет и пока еще посторонне, не допуская радости (и вдруг нес это не на самом деле?), отмечал, что вокруг меня что-то изменилось и изменилось в лучшую сторону.
Я слышу негромкий щебет ласточки... Значит, нет ветра... Я осторожно поворачиваюсь лицом к озеру и не вижу — честное слово, это так и есть — не вижу рваных клочкастых волн. Нет, озеро еще не успокоилось — ему сразу не утихнуть после стольких дней бури, оно все еще катит и катит к своим берегам вал за валом, но валы эти уже уставшие, засыпающие на ходу, их никто уже не подгоняет, никто не рвет с них в нетерпении бешеную пену.
Волна по озеру все ниже и ниже. И вот это уже и не волна, а лишь умиротворяющее покачивание уставшей воды. Волны улеглись совсем и оставили после себя по всему нашему заливу пеструю рябь из желтых и красных опавших листьев. И рядом с этими желто-красными рябинками легкой прозрачной краской лег голубой свет чистого осеннего неба...
«Тили-вили, вили-тили» — продолжает выговаривать ласточка-касатка, принесшая мне первую весть о близком счастье. И голубой цвет по успокоившейся воде все шире и шире. И вот это голубое пространство возле моего берега начинает оживать пока еще робкими мелкими пятнышками расходящихся кружков — это мелкая рыбешка, совсем еще мелочь, появившаяся на свет только в этом году, дождавшись, наконец, тишины, поднялась со дна на встречу живому свету неба. Пятнышки мелких кругов все чаще и чаще — и нот уже. стайка за стайкой мелкая рыбешка, малек, будоражит, расписывает голубую воду...
«Тили-вили, вили-тили», — продолжает моя ласточка-касатка приветствовать рождение осенней тишины, а по воде (я тоже вижу это наяву) то здесь, то там уже расходятся круги-следы рыбешек покрупней, поднявшихся со дна вслед за мальком. Это уже плотвички-сорожки оставляют свои автографы рядом с сеткой-рябью играющего малька... И. тут же возле желтой стены тростника раздается «чмок-чмок, чмок-чмок» окуней, охотящихся за мальком...
Моя лодка в сарае — убрана туда на зиму, я уже простился с рыбалкой в этом году. Убрана и вся снасть. Я готов был смиренно дожидаться новой вечны, но явившийся вдруг тихий праздник осенней воды позвал и меня.
Бабка Василиса, что оставалась на зиму беречь и нашу деревушку, и наше озеро, еще не убирала свою лодку. Эту лодочку по